Притчи со смыслом
3
Не нравится 0 Нравится

Где любовь, там и Бог



Жил в городе сапожник Мартын Авдеич. Жил он в подвале, в горенке об одном окне. Окно было на улицу. В окно видно было, как проходили люди; хоть видны были только ноги, но Мартын Авдеич по сапогам узнавал людей. Мартын Авдеич жил давно на одном месте, и знакомства много было. Редкая пара сапог в околодке не побывала и раз и два у него в руках. На какие подмётки подкинет, на какие латки положит, какие обошьёт, а другой раз и новые головки сделает. И часто в окно он видал свою работу. Работы было много, потому что работал Авдеич прочно, товар ставил хороший, лишнего не брал и слово держал. Если может к сроку сделать — возьмётся, а нет, так и обманывать не станет, вперёд говорит. И знали все Авдеича, и у него не переводилась работа. Авдеич и всегда был человек хороший, но под старость стал он больше о душе своей думать и больше к Богу приближаться.
Ещё когда Мартын у хозяина жил, померла у него жена. И остался после жены один мальчик — трёх годов. Дети у них не жили. Старшие все прежде померли. Хотел сначала Мартын сынишку сестре в деревню отдать, потом пожалел — подумал: «Тяжело будет Капитошке моему в чужой семье расти, оставлю его при себе». И отошёл Авдеич от хозяина и стал с сынишкой на квартире жить. Да не дал Бог Авдеичу в детях счастья. Только подрос мальчик, стал отцу помогать, только бы на него радоваться, напала на Капитошку болезнь, слёг мальчик, погорел недельку и помер.
Схоронил Мартын сына и отчаялся. Так отчаялся, что стал на Бога роптать. Скука такая нашла на Мартына, что не раз просил у Бога смерти и укорял Бога за то, что он не его, старика, прибрал, а любимого единственного сына. Перестал Авдеич и в церковь ходить. И вот зашёл раз к Авдеичу от Троицы земляк — старичок — уж восьмой год странствовал. Разговорился с ним Авдеич и стал ему на своё горе жаловаться.
— И жить, — говорит, — божий человек, больше неохота. Только бы помереть. Об одном Бога прошу. Безнадёжный я остался теперь человек.
И сказал ему старичок:
— Не хорошо ты говоришь, Мартын, нам нельзя божьи дела судить. Не нашим умом, а божьим судом. Твоему сыну судил Бог помереть, а тебе — жить. Значит, так лучше. А что отчаиваешься, так это оттого, что ты для своей радости жить хочешь.
— А для чего же жить-то? — спросил Мартын. И старичок сказал:
— Для Бога, Мартын, жить надо. Он тебе жизнь даёт, для него и жить надо. Когда для него жить станешь, ни о чём тужить не станешь, и всё тебе легко покажется.
Помолчал Мартын и говорит:
— А как же для Бога жить-то?
И сказал старичок:
— А жить как для Бога, то нам Христос показал. Ты грамоте знаешь? Купи Евангелие и читай, там узнаешь, как для Бога жить. Там всё показано.
И запали эти слова в сердце Авдеичу. И пошёл он в тот же день, купил себе Новый Завет крупной печати и стал читать.
Хотел Авдеич читать только по праздникам, да как начал читать, так ему на душе хорошо стало, что стал каждый день читать. Другой раз так зачитается, что в лампе весь керосин выгорит, и всё от книги оторваться не может. И стал так читать Авдеич каждый вечер. И что больше читал, то яснее понимал, чего от него Бог хочет и как надо для Бога жить, и всё легче и легче ему становилось на сердце. Бывало, прежде, спать ложится, охает он и крехчет и всё про Капитошку вспоминает, а теперь только приговаривает: «Слава тебе, слава тебе, Господи! Твоя воля». И с той поры переменилась вся жизнь Авдеича. Бывало прежде, праздничным делом захаживал и он в трактир чайку попить, да и от водочки не отказывался. Выпьет, бывало, со знакомым человеком и хоть не пьян, а всё-таки выходил из трактира навеселе и говаривал пустое: и окрикнет и оговорит человека. Теперь всё это само отошло от него. Жизнь стала его тихая и радостная. С утра садится за работу, отработает своё время, снимет лампочку с крючка, поставит на стол, достанет с полки книгу, разложит и сядет читать. И что больше читает, то больше понимает и то яснее и веселее на сердце.
Случилось раз, поздно зачитался Мартын. Читал он Евангелие от Луки. Прочёл он главу шестую, прочёл он стихи: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому просящему у тебя давай, и от взявшего твоё не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».
Прочёл и дальше те стихи, где Господь говорит: «Что вы зовёте меня: Господи, Господи! И не делаете того, что я говорю? Всякий приходящий ко мне, слушающий слова мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен. Он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне, почему, когда случилось наводнение, и вода напёрла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и не исполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда напёрла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое».
Прочёл эти слова Авдеич, и радостно ему стало на душе. Снял он очки, положил на книгу, облокотился на стол и задумался. И стал он примерять свою жизнь к словам этим. И думает сам с собой: «Что, мой дом на камне или на песке? Хорошо, как на камне. И легко так-то, один сидишь, кажется, всё и сделал, как Бог велит, а рассеешься — и опять согрешишь. Всё ж буду тянуться. Уж хорошо очень. Помоги мне Господи!»
Подумал он так, хотел ложиться, да жаль было оторваться от книги. И стал читать ещё 7-ю главу. Прочёл он про сотника, прочёл про сына вдовы, прочёл про ответ ученикам Иоанновым и дошёл до того места, где богатый фарисей позвал Господа к себе в гости, и прочёл о том, как женщина-грешница помазала ему ноги и омывала их слезами, и как он оправдал её. И дошёл он до 44-го стиха и стал читать: «И обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты сию женщину? Я пришёл в дом твой, и ты воды мне на ноги не дал; а она слезами облила мне ноги и волосами головы своей отёрла. Ты целования мне не дал, а она с тех пор, как я пришёл, не перестаёт целовать у меня ноги. Ты головы мне маслом не помазал; а она миром помазала мне ноги». Прочёл он эти стихи и думает: «Воды на ноги не дал, целования не дал, головы маслом не помазал…»
И опять снял очки Авдеич, положил на книгу и опять задумался. «Такой же, видно, как я, фарисей-то был. Тоже, я чай, только об себе помнил. Как бы чайку напиться, да в тепле, да в холе, а нет того, чтобы об госте подумать. Об себе помнил, а об госте и заботушки нет. А гость-то кто? Сам Господь. Кабы ко мне пришёл, разве я так бы сделал?»
И облокотился на обе руки Авдеич и не видал, как задремал.
— Мартын! — вдруг как задышало что-то у него над ухом.
Встрепенулся Мартын спросонок:
— Кто тут?
Повернулся он, взглянул на дверь — никого. Прикорнул он опять. Вдруг явственно слышит:
— Мартын, а Мартын! Смотри завтра на улицу, приду.
Очнулся Мартын, поднялся со стула, стал протирать глаза. И не знает сам, — во сне или наяву слышал он слова эти. Завернул он лампу и лёг спать.
Наутро до света поднялся Авдеич, помолился Богу, истопил печку, поставил щи, кашу, развёл самовар, надел фартук и сел к окну работать. Сидит Авдеич, работает, а сам всё про вчерашнее думает. И думает надвое: то думает — померещилось, а то думает, что и вправду слышал он голос. «Что ж, — думает, — бывало и это».
Сидит Мартын у окна, и столько не работает, сколько в окно смотрит, и как пройдёт кто в незнакомых сапогах, изогнётся даже, выглядывает из окна, чтобы не одни ноги, а и лицо увидать. Прошёл дворник в новых валенках, прошёл водовоз, потом поравнялся с окном старый солдат николаевский в обшитых старых валенках с лопатой в руках. По валенкам узнал его Авдеич. Старика звали Степанычем, и жил он у соседнего купца из милости. Положена ему была должность дворнику помогать. Стал против Авдеичева окна Степаныч счищать снег. Посмотрел на него Авдеич и опять взялся за работу. «Вишь, одурел, видно, я со старости, — сам на себя посмеялся Авдеич. — Степаныч снег чистит, а я думаю, Христос ко мне идёт. Совсем одурел, старый хрыч».
Однако стежков десяток сделал Авдеич, и опять тянет его в окно посмотреть. Посмотрел опять в окно, видит, Степаныч прислонил лопату к стене, и сам не то греется, не то отдыхает.
Человек старый, ломаный, видно, и снег-то сгребать силы нет. Подумал Авдеич: напоить его разве чайком, кстати и самовар уходить хочет. Воткнул Авдеич шило, встал, поставил на стол самовар, залил чай и постучал пальцем в стекло. Степаныч обернулся и подошёл к окну. Авдеич поманил его и пошёл отворить дверь.
— Войди, погрейся, что ль, — сказал он. — Озяб, чай.
— Спаси Христос, и то — кости ломят, — сказал Степаныч.
Вошёл Степаныч, отряхнулся от снега, стал ноги вытирать, чтобы не наследить на полу, а сам шатается.
— Не трудись вытирать. Я подотру, наше дело такое, проходи, садись, — сказал Авдеич. — Вот чайку выпей.
И Авдеич налил два стакана и подвинул один гостю, а сам вылил свой на блюдечко и стал дуть.
Выпил Степаныч свой стакан, перевернул дном кверху, и на него положил огрызок, и стал благодарить. А самому, видно, ещё хочется.
— Кушай ещё, — сказал Авдеич и налил ещё стакан и себе и гостю.
Пьёт Авдеич свой чай, а сам нет-нет на улицу поглядывает.
— Али ждёшь кого? — спросил гость.
— Жду кого? И сказать совестно, кого жду: жду не жду, а запало мне в сердце слово одно. Виденье или так, сам не знаю. Видишь ли, братец ты мой; читал я вчера Евангелие про Христа-батюшку, как он страдал, как по земле ходил. Слыхал ты, я чай?
— Слыхать слыхал, — отвечал Степаныч, — да мы люди тёмные, грамоте не знаем.
— Ну вот, читал я про самое то, как он по земле ходил, читаю я, знаешь, как он к фарисею пришёл, а тот ему встречи не сделал. Ну так вот, читал, братец ты мой, я вчера про это самое и подумал: как Христа-батюшку честь честью не принял. Доводись, к примеру, мне или кому, думаю, и не знал бы, как принял. А он и приёму не сделал. Вот подумал я так-то и задремал. Задремал я, братец ты мой, и слышу, по имени кличет; поднялся я, голос, ровно шепчет кто-то, жди, говорит, завтра приду. Да до двух раз. Ну вот, веришь ли, запало мне это в голову — сам себя браню, и всё жду его, батюшку.
Степаныч покачал головой и ничего не сказал, а допил свой стакан и положил его боком, но Авдеич опять поднял стакан и налил ещё.
— Кушай на здоровье. Ведь тоже думаю, когда он, батюшка, по земле ходил, не брезговал никем, а с простым народом больше водился. Всё по простым ходил, учеников-то набирал всё больше из нашего брата, таких же, как мы, грешные, из рабочих. Кто, говорит, возвышается, тот унизится, а кто унижается, тот возвысится. Вы меня, говорит, Господом называете, а я, говорит, вам ноги умою. Кто хочет, говорит, быть первым, тот будь всем слуга. Потому что, говорит, блаженны нищие, смиренные, кроткие, милостивые.
Забыл свой чай Степаныч, человек он был старый и мягкослёзный. Сидит, слушает, а по лицу слёзы катятся.
— Ну, кушай ещё, — сказал Авдеич. Но Степаныч перекрестился, поблагодарил, отодвинул стакан и встал.
— Спасибо тебе, — говорит, — Мартын Авдеич, угостил ты меня, и душу, и тело насытил.
— Милости просим, заходи другой раз, рад гостю, — сказал Авдеич.
Степаныч ушёл, а Мартын слил последний чай, допил, убрал посуду и опять сел к окну за работу — строчить задник. Строчит, а сам всё поглядывает в окно — Христа ждёт, всё о нём и об его делах думает. И в голове у него всё Христовы речи разные.
Прошли мимо два солдата, один в казённых, другой в своих сапогах, прошёл потом в чищеных калошах хозяин из соседнего дома, прошёл булочник с корзиной. Все мимо прошли, и вот поравнялась ещё с окном женщина в шерстяных чулках и в деревенских башмаках. Прошла она мимо окна и остановилась у простенка. Заглянул на неё из-под окна Авдеич, видит: женщина чужая, одета плохо и с ребёнком, стала у стены к ветру спиной и укутывает ребёнка, а укутывать не во что. Одежда на женщине летняя, да и плохая. И из-за рамы слышит Авдеич, ребёнок кричит, и она его уговаривает, никак уговорить не может. Встал Авдеич, вышёл в дверь и на лестницу и кликнул:
— Умница! А умница! — Женщина услыхала и обернулась. — Что же так на холоду с ребёночком стоишь? Заходи в горницу, в тепле-то лучше уберёшь его. Сюда вот.
Удивилась женщина. Видит, старик старый в фартуке, очки на носу, зовёт к себе. Пошла за ним.
Спустились под лестницу, вошли в горницу, провёл старик женщину к кровати.
— Сюда, — говорит, — садись, умница, к печке ближе — погреешься и покормишь младенца-то.
— Молока-то в грудях нет, сама с утра не ела, — сказала женщина, а всё-таки взяла к груди ребёнка.
Покачал головой Авдеич, пошёл к столу, достал хлеб, чашку, открыл в печи заслонку, налил в чашку щей, вынул горшок с кашей, да не упрела ещё, налил одних щей и поставил на стол. Достал хлеба, снял с крючка утирку и на стол положил.
— Садись, — говорит, — покушай, умница, а с младенцем я посижу, ведь у меня свои дети были — умею с ними нянчиться.
Перекрестилась женщина, села к столу и стала есть, а Авдеич присел на кровать к ребёнку. Чмокал, чмокал ему Авдеич губами, да плохо чмокается, зубов нету. Всё кричит ребёночек. И придумал Авдеич его пальцем пугать, замахнётся-замахнётся на него пальцем прямо ко рту и прочь отнимет. В рот не даёт, потому палец чёрный, в вару запачкан. И засмотрелся ребёночек на палец и затих, а потом и смеяться стал. И обрадовался и Авдеич. А женщина ест, а сама рассказывает, кто она и куда ходила.
— Я, — говорит, — солдатка, мужа восьмой месяц угнали далеко, и слуха нет. Жила в кухарках, родила. С ребёнком не стали держать. Вот третий месяц бьюсь без места. Проела всё с себя. Хотела в кормилицы — не берут: худа, говорят. Ходила вот к купчихе, там наша бабочка живёт, так обещала взять. Я думала совсем. А она велела на той неделе приходить. А живёт далеко. Изморилась и его, сердечного, замучила. Спасибо, хозяйка жалеет нас за-ради Христа на квартире. А то бы и не знала, как прожить.
Воздохнул Авдеич и говорит:
— А одёжи-то тёплой али нет?
— Пора тут, родной, тёплой одёже быть. Вчера платок последний за двугривенный заложила.
Подошла женщина к кровати и взяла ребёнка, а Авдеич встал, пошёл к стенке, порылся, принёс старую поддёвку.
— На, — говорит, — хоть и плохая штука, а всё пригодится завернуть.
Посмотрела женщина на поддёвку, посмотрела на старика, взяла поддёвку и заплакала. Отвернулся и Авдеич; полез под кровать, выдвинул сундучок, покопался в нём и сел опять против женщины.
И сказала женщина:
— Спаси тебя Христос, дедушка, наслал, видно, он меня под твоё окно. Заморозила бы я детище. Вышла я, тепло было, а теперь вот как студёно завернуло. И наставил же он, батюшка, тебя в окно поглядеть и меня, горькую, пожалеть.
Усмехнулся Авдеич и говорит:
— И то он наставил. В окно-то я, умница, неспроста гляжу.
И рассказал Мартын и солдатке свой сон, и как он голос слышал, что обещался нынешний день Господь прийти к нему.
— Всё может быть, — сказала женщина, встала, накинула поддёвку, завернула в неё детище и стала кланяться и опять благодарить Авдеича.
— Прими, ради Христа, — сказал Авдеич и подал ей двугривенный — платок выкупить. Перекрестилась женщина, перекрестился Авдеич и проводил женщину.
Ушла женщина; поел Авдеич щей, убрался и сел опять работать. Сам работает, а окно помнит, как потемнеет в окне, сейчас и взглядывает, кто прошёл. Проходили и знакомые, проходили и чужие, и не было никого особенного.
И вот, видит Авдеич: против самого его окна остановилась старуха, торговка. Несёт лукошко с яблоками. Немного уж осталось, видно, всё распродала, а через плечо держит мешок щепок. Набрала, должно быть, где на постройке, к дому идёт. Да, видно, оттянул ей плечо мешок; захотела на другое плечо переложить, спустила она мешок на панель, поставила лукошко с яблоками на столбике и стала щепки в мешке утрясать. И пока утрясала она мешок, откуда ни возьмись, вывернулся мальчишка в картузе рваном, схватил из лукошка яблоко и хотел проскользнуть, да сметила старуха, повернулась и сцапала малого за рукав. Забился мальчишка, хотел вырваться, да старуха ухватила его обеими руками, сбила с него картуз и поймала за волосы. Кричит мальчишка, ругается старуха. Не поспел Авдеич шила воткнуть, бросил на пол, выскочил в дверь, даже на лестнице спотыкнулся и очки уронил. Выбежал Авдеич на улицу: старуха малого треплет за вихры и ругает, к городовому вести хочет; малый отбивается и отпирается.
— Я, — говорит, — не брал, за что бьёшь, пусти.
Стал их Авдеич разнимать, взял мальчика за руку и говорит:
— Пусти его, бабушка, прости его, ради Христа!
— Я его так прощу, что он до новых веников не забудет. В полицию шельмеца сведу.
Стал Авдеич упрашивать старуху:
— Пусти, — говорит, — бабушка, он вперёд не будет. Пусти ради Христа!
Пустила его старуха, хотел мальчик бежать, но Авдеич придержал его.
— Проси, — говорит, — у бабушки прощенья. И вперёд не делай, я видел, как ты взял.
Заплакал мальчик, стал просить прощенья.
— Ну, вот так. А теперь яблоко на, вот тебе.
И Авдеич взял из лукошка и дал мальчику.
— Заплачу, бабушка, — сказал он старухе.
— Набалуешь ты их так, мерзавцев, — сказала старуха. — Его так наградить надо, чтобы он неделю на задницу не садился.
— Эх, бабушка, бабушка, — сказал Авдеич. — По-нашему-то так, а по-божьему не так. Коли его за яблоко высечь надо, так с нами-то за наши грехи что сделать надо?
Замолчала старуха.
И рассказал Авдеич старухе притчу о том, как хозяин простил оброчнику весь большой долг его, а оброчник пошёл и стал душить своего должника. Выслушала старуха, и мальчик стоял слушал.
— Бог велел прощать, — сказал Авдеич, — а то и нам не простится. Всем прощать, а несмысленому-то и поготово.
Покачала головой старуха и вздохнула.
— Так-то так, — сказала старуха, — да уж очень набаловались они.
— Так нам, старикам, и учить их, — сказал Авдеич.
— Так и я говорю, — сказала старуха. — У меня самой их семеро было, — одна дочь осталась.
И стала старуха рассказывать, где и как она живёт у дочери и сколько у ней внучат.
— Вот, — говорит, — сила моя уж какая, а всё тружусь. Ребят, внучат жалко, да и хороши внучата-то; никто меня не встретит, как они. Аксютка, так та ни к кому и не пойдёт от меня. Бабушка, милая бабушка, сердечная… — И совсем размякла старуха.
— Известно, дело ребячье. Бог с ним, — сказала старуха на мальчика.
Только хотела старуха поднимать мешок на плечи, подскочил мальчик и говорит:
— Дай я снесу, бабушка, мне по дороге. — Старуха покачала головой и взвалила мешок на мальчика.
И пошли они рядом по улице. И забыла старуха спросить у Авдеича деньги за яблоко. Авдеич стоял и всё смотрел на них и слушал, как они шли и что-то всё говорили.
Проводил их Авдеич и вернулся к себе, нашёл очки на лестнице, и не разбились, поднял шило и сел опять за работу. Поработал немного, да уж стал щетинкой не попадать и видит: фонарщик прошёл фонари зажигать. «Видно, надо огонь засвечать», — подумал он, заправил лампочку, повесил и опять принялся работать. Докончил один сапог совсем; повертел, посмотрел: хорошо. Сложил инструмент, смёл обрезки, убрал щетинки, и концы, и шилья, снял лампу, поставил её на стол и достал с полки Евангелие. Хотел он раскрыть книгу на том месте, где он вчера обрезком сафьяна заложил, да раскрылась в другом месте. И как раскрыл Авдеич Евангелие, так вспомнился ему вчерашний сон. И только он вспомнил, как вдруг послышалось ему, как будто кто-то шевелится, ногами переступает сзади его. Оглянулся Авдеич и видит: стоят точно люди в тёмном углу — стоят люди, а не может разобрать, кто такие. И шепчет ему на ухо голос:
— Мартын! А Мартын. Или ты не узнал меня?
— Кого? — проговорил Авдеич.
— Меня, — сказал голос. — Ведь это я.
И выступил из тёмного угла Степаныч, улыбнулся и как облачко разошёлся, и не стало его…
— И это я, — сказал голос.
И выступила из тёмного угла женщина с ребёночком, и улыбнулась женщина, и засмеялся ребёночек, и тоже пропали.
— И это я, — сказал голос.
И выступила старуха и мальчик с яблоком, и оба улыбнулись, и тоже пропали.
И радостно стало на душе Авдеича, перекрестился он, надел очки и стал читать Евангелие, там, где открылось. И наверху страницы он прочёл:
— И взалкал я, и вы дали мне есть, жаждал, и вы напоили меня, был странником, и вы приняли меня…
И внизу страницы прочёл ещё:
— Так как вы сделали это одному из сих братии моих, меньших, то сделали мне (Матфея 25 глава).
И понял Авдеич, что не обманул его сон, что, точно, приходил к нему в этот день Спаситель его и что, точно, он принял его.
Где любовь, там и Бог

Понравился пост? Поддержи Rifmnet.ru, нажми:



Тематика: мудрость;